Абрам Моисеевич Блох

НОБЕЛЕВСКИЕ НЕУДАЧНИКИ: ОТ МЕРЕЖКОВСКОГО ДО ЛЕОНОВА

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941)

В 1914 году среди номинантов впервые появляется кандидатура Д.С.Мережковского. Представлял его академик Н.А.Котляревский, видный историк русской литературы ХIХ — начала XX веков и плодовитый биограф её лучших представителей. Эта номинация, видимо, не случайно совпала с выходом в том же году полного собрания сочинений писателя, уместившегося аж в 24 томах!

Тем не менее, кандидатура его в Стокгольме ажиотажа не вызвала. Как тогда, так и впоследствии, хотя номинировался он, по общему счёту, девять раз, вплоть до 1937 года. При этом восемь раз, с 1930, уже на положении изгнанника, покинувшего родину после Октября.

Его настойчивым номинатором в тот период стал известный шведский славист профессор университета в Лунде П.Агрелл. Ни один из поклонников писателя на родине, включая Котляревского, решиться на выдвижение его кандидатуры, естественно, не мог. В Советском Союзе за Мережковским укрепилась характеристика «заклятого врага» — так, в частности, заклеймила его в 1938 году Большая Советская энциклопедия. Столь же резко отзывалась о нём посол СССР в Швеции А.М.Коллонтай. В ответ на не соответствующие действительности слухи о возможном присуждении ему в 1932 году Нобелевской премии она в письме члену коллегии НКИД СССР Б.С.Стомонякову определила его кандидатуру как «политически неприличную».

Оснований для столь болезненного восприятия советским дипломатом возможного присуждения Мережковскому нобелевской награды было более чем достаточно. Писатель являлся одним из наиболее жёстких критиков всего, что происходило на родине, и таковым оставался до последних своих дней. Возможность каких-либо компромиссов отвергалась им изначально.

Выдвигал Мережковского Агрелл по 1933 год включительно вместе с ещё одним изгнанником, классиком русской словесности И.А.Буниным. Правда, в 1933 году Агрелл предложил Нобелевскому комитету выбор — Бунина и Мережковского или же того же Бунина вместе с Горьким. Но верности своей Мережковскому он не утратил. После присуждения Бунину нобелевской награды, в дальнейшем, вплоть до своей кончины в 1937 году, продолжал номинировать Мережковского.

В противовес практике эффективного сохранения тайны внутренних обсуждений полученных кандидатур в комитетах по разделам науки для Нобелевского комитета по литературе утечка информации бывала существенно более частым явлением. Потому многолетние спарринг-партнёры по номинированию Бунин и Мережковский хорошо знали о своём парном выдвижении. Что привело к эпизоду, который ярко высветил неадекватность человеческих черт характера Дмитрия Сергеевича.

Рассказал об этой истории, со слов Бунина, эмигрантский писатель и публицист А.Седых, исполнявший во время торжества вручения нобелевских премий 1933 года обязанности секретаря Ивана Алексеевича. Будто «к нему явился как-то Мережковский и сделал странное предложение составить у нотариуса договор на случай получения одним из них Нобелевской премии. Тот, кому премию присудят, заплатит другому 200 тысяч франков».

Подобная меркантильная неразборчивость, видимо, была привычной для натуры Мережковского. Она проявлялась не только в условиях эмигрантской неустроенности, но и при материально благополучной жизни на родине — когда он грубо льстил известному петербургскому издателю А.С.Суворину, вымогая у него дополнительные финансовые преференции. Как и после странных предложений Бунину в 1936 году, когда бесстыдно унижался перед фашистским диктатором Б.Муссолини, выпрашивая у итальянского правительства денежного вспомоществления для работы над книгой о Данте.

И в заключение — о свидетельстве М.И.Цветаевой в письме А.А.Тесковой, чешской писательницы и переводчика произведений Л.Толстого, Достоевского и Мережковского, датируемом концом ноября 1933 года, в дни чествования в Париже Бунина, перед отъездом его в Стокгольм: «Мережковский и Гиппиус (жена писателя.— А.Б.) в ярости... Их сейчас все боятся, ибо оба… злы. Злы как духи».

Максим Горький (1868-1936)

Впервые номинантом Горький становится в 1918 году. Его кандидатуру тогда выдвинул профессор Гётеборгского университета Б.Хессельберг вместе с христианским писателем пастором Г.Френссеном. Реакция на это представление в Стокгольме была нулевой.

Впоследствии Горький представлялся ещё трижды — в 1923,1928 и 1933 годах. К тому времени интерес к фигуре пролетарского писателя в Нобелевском комитете заметно возрос. Его кандидатура членами комитета подверглась серьёзному и, в немалой степени, доброжелательному обсуждению.

В 1923 году он номинировался вместе с И.А.Буниным и поэтом-символистом К.Д.Бальмонтом, французским писателем, лауреатом Нобелевской премии 1916 года Р.Ролланом, а пять лет спустя — членами Шведской Академии, лауреатом Нобелевской премии 1916 года В.фон Хейденстамом и профессором Т.Хедбергом. В 1933 году, напомним, его номинировал вместе с Буниным Агрелл.

История рассмотрения кандидатуры Горького достаточно внимательно анализировалась. Если в 1918 и частично в 1923 годах члены комитета, отдавая должное его таланту, тем не менее, главный акцент делали на преобладании в творчестве писателя «анархиствующих, часто сырых» произведений, которые не вписывались в рамки требований Шведской Академии, то в 1928 году атмосфера обсуждения существенно изменилась. Благоприятный климат в комитете обеспечило, прежде всего, экспертное заключение выдающегося скандинавского слависта, профессора славянской филологии Копенгагенского университета А.Карлгрена.

Карлгрен не только изучал русский язык в российских университетах (Казанском и Петербургском) и знал его в совершенстве. Для более глубокого восприятия психологии, быта и языка народа, он одну зиму прожил в приднепровской деревне и, вернувшись домой, опубликовал в 1907 году книгу очерков о жизни русских крестьян.

Оттого проникнуть в глубину горьковской прозы и адекватно воспринять её сложности для него не составляло труда. Особенно высоко он оценил автобиографическую повесть «Детство», а также две ранние новеллы и пьесу «На дне». В заключение он подчеркнул, что в этих произведениях фигура Горького приобретает «совершенно иной формат, по сравнению с прежними временами, и вызывает иное отношение и иные симпатии, хотя политическое его лицо остаётся неясным».

При голосовании в Нобелевском комитете Горький получил в 1928 году два голоса из пяти голосовавших. Остальные трое отдали предпочтение кандидатуре норвежской писательницы С.Ундсет. Их предложение и было поддержано при тайном голосовании в Шведской Академии — учреждении-наделителе премий по литературе.

Один из академиков — П.Халльстрём, занявший впоследствии пост постоянного секретаря Шведской Академии, то есть её высшего руководителя, отвечая на призывы отдать лавры лауреата Горькому за упоминавшиеся выше произведения, а остальные, политически ангажированные, оставить за скобками обсуждения, резонно возразил: сам факт награждения Горького в глазах мировой общественности будет воспринят как мера оценки творчества писателя в целом. А это в итоге может оказаться «сомнительной рекламой учреждения-наделителя как хранителя литературного вкуса».

Потому, заключил Халльстрём, хотя в упоминавшихся произведениях Горький предстаёт «безусловно выдающимся писателем», премия, присуждённая ему, могла бы быть превратно истолкованной в мире. Хотя, в завершение особо подчеркнул он, для него как члена комитета не имеет значения, «был ли или является сейчас Горький большевиком».

Однако без политических пристрастий в данном случае всё же не обошлось. Имеются выдержки из письма члена Шведской Академии Ф.Бёёка одному из коллег по Лундскому университету. Ещё до голосования он сообщил адресату, что не будет голосовать за Горького и рад такой же решимости со стороны трёх других лундских членов Академии. Это было уже явное свидетельство чего-то более чем литературное пристрастие.

Гораздо чётче сформулировала преобладавшие в шведском обществе того времени настроения, отнюдь не способствовавшие созданию благостной атмосферы при рассмотрении кандидатуры Горького, Александра Коллонтай: «Царскую Россию шведы не любили, но зато шведская знать — помещичья, феодальные бароны — «уважали» Россию за «крепкий консерватизм» и абсолютизм. Советский Союз в Швеции не знают, не понимают и безумно боятся большевизма».

И, завершая раздел, посвящённый М.Горькому, напомним, что в том самом 1933 году, ставшим победным для Бунина, его номинатор Агрелл представил на суд шведским академикам два варианта: кандидатуры Бунина и Мережковского, с одной стороны, и Бунина и Горького, с другой. Как бы отделив обоих «вторых» друг от друга.

Сделал он это, надо думать, вполне осознанно. Хотя мог бы объединить всех троих в едином представлении, ничем не нарушив установленную процедуру номинирования.  Он хорошо был знаком с творчеством обоих спутников Бунина по номинированию и вполне представлял себе глубину той творческой и нравственной пропасти, что разделяла талантливых литераторов.

Первым обозначил свои позиции Мережковский. В 1906 году вышла в свет его книга, название которой говорило само за себя: «Грядущий Хам. Чехов и Горький». Касательно Горького в ней имелись такие перлы: «Вообще босяк с поэзией напоминает Смердякова с гитарой» или: «В произведениях Горького нет искусства...»

Не остался в долгу и Горький. В 1909 году он охарактеризовал творчество визави словами: «Дмитрий Мережковский — известный боголюбец христианского толка, маленький человечек, литературная деятельность которого очень напоминает работу пишущей машинки: шрифт читается легко, но — бездушен и читать его скучно».

Ну и как бы выглядели при таком раскладе оба несовместимых антагониста, да ещё вдобавок Бунин, во фраках на сцене в день вручения нобелевских наград, коль согласились бы шведские академики с такой тройственной номинацией за подписью авторитетного литературоведа Агрелла?..

Иван Сергеевич Шмелёв (1873-1950)

В 1931 и 1932 годах номинантом становился И.С.Шмелёв, автор романа «Лето Господне», одного из наиболее поэтичных русских полотен первой трети ХХ столетия. Его номинаторами были в 1931 году Томас Манн, нобелевский лауреат 1929 года, и в 1932 — профессор славянских языков Лейденского университета Н.ван Вийк.

Как и другие эмигранты из России, мечтавшие о престижной награде при более чем скромных условиях их существования, он приложил немало личных усилий для поиска потенциальных номинаторов. Хотя, как сам признался в письме от 5 января 1931 года своему постоянному корреспонденту в Берлине И.А.Ильину, одному из невольных пассажиров «философского парохода», на котором 28 сентября 1922 года были насильственно высланы в Германию несколько десятков блестящих русских мыслителей, отлично понимал, что на 99% его ожидания останутся тщетными.

Попытки его заручиться авторитетной поддержкой в 1930-е годы в охоте на Нобелевскую премию оказались не первыми. В письме от 21 октября 1931 года тому же Ильину он признался, что ещё в 1912 году, при благополучной жизни на родине, у него возникли на этот  счёт контакты с А.Ф.Кони: «Кони ещё в 12-м имел намерение меня представить, да я молод был от литературы».

Поводом для общения с маститым академиком послужил успех у критиков и читателей вышедшей в 1911 году повести «Человек из ресторана». Судя по отсутствию в архивах Шведской Академии такого представления, отклика у Кони, юриста и литератора, намёки молодого писателя не имели.

Поиском  для себя номинаторов перечисленными здесь персоналиями Шмелёв отнюдь не ограничивался. Читателя, который заинтересуется многолетними его попытками найти для себя именитого покровителя, рекомендую обратиться к статье шведского знатока его творчества, преподавателя славистики Гётеборгского университета М.Юнггрена; опубликована она в санкт-петербургском международном журнале «Всемирное слово», №15 за 2002 год.

Николай Александрович Бердяев (1874-1948)

Следующим номинантом по литературе из числа изгнанных из России стал выдающийся философ и мыслитель Н.А.Бердяев. Родину он покинул, как и упомянутый выше пассажир «философского парохода» И.А.Ильин, в 1922 году. Просидев перед тем не один день в застенках ГПУ под арестом, пока не дал согласие на «добровольную» эмиграцию за рубеж.

Кандидатуру Бердяева впервые предложил в 1942 году и ежегодно до 1947 года повторял, вплоть до смерти номинанта, профессор теоретической философии Лундского университета и специалист в области историко-филологических наук Алф Ниман. Выдвижение мыслителя на премию по литературе не стало беспрецедентным явлением, будучи вполне адекватным духу и букве завещания А.Нобеля.

Ещё задолго до номинирования Бердяева Нобелевской премии удостоился в 1927 году французский философ А.Бергсон, а в 1950-м нобелевским лауреатом стал знаменитый британский мудрец Б.Рассел. Однако настойчивые напоминания Нимана членам комитета о своём протеже так и не смогли привлечь благожелательного внимания.

Для этого у рецензентов и членов комитета имелось немало резонов. Творчество Бердяева — певца философии истории («...история и историческое не есть только феномен... Философия истории есть некоторое одухотворение и преображение исторического процесса»), защитника абсолюта антропоцентризма в противовес канону теодицеи христианства, мало отвечало преобладавшим тогда взглядам философов. Экзистенциализм, то есть философия существования, в то время ещё не отвечал эстетике выбора шведских академиков. За рамками такого выбора оказывались не только Бердяев, но и испанский философ и писатель М. де Унамуно, а премии, присуждённые А.Камю и Ж.-П.Сартру, были ещё далеко за горизонтом; первый из них стал нобелевским лауреатом в 1957 году, второй — в 1964.

В заключение добавим, что запрет на имя Бердяева существовал в СССР вплоть до времён горбачёвской перестройки. Сохранилось директивное письмо начальника Ленинградского управления Главлита (так в те времена называли Управление по цензуре печатных изданий) от 12 октября 1977 года, которым предписывалось изымать из букинистических магазинов все его книги, независимо от года издания. Правда, в третьем томе Большой Советской энциклопедии, вышедшем в 1970 году, биографическая справка о философе всё-таки имела относительно нейтральное содержание, не в пример откровенно погромной характеристике во втором издании БСЭ, появившейся на свет двумя десятилетиями раньше — в 1950-м.

Марк Александрович Алданов (1886-1957)

Заканчивается мартиролог имён представителей литературы эмигрантской волны, творческая жизнь которых начиналась на родине, номинированием  М.А.Алданова, плодовитого мастера историко-биографической прозы. Его настойчивым номинатором стал лауреат Нобелевской премии И.А.Бунин. Впервые он представил его кандидатуру в 1947 году и продолжал выставлять её семь лет подряд, до своей кончины.

Уместно здесь отметить, что ко времени первого номинирования на нобелевскую награду его фамилия уже девять лет фигурировала в секретном досье Главного управления госбезопасности НКВД СССР, заведённом в 1938 году на проживавшего в эмиграции бывшего главу Временного правительства А.Ф.Керенского. Как засвидетельствовал в своей публикации 2001 года историк В.В.Гуржий, в одном из документов досье по начальству доносилось, что Керенский «вне партийных кругов держит связь» в том числе с Алдановым, его другом «ещё по России»...

Конечно, в основе верности Бунина Алданову прежде всего лежало искреннее уважение Ивана Алексеевича к творчеству писателя. Ещё за год с лишним до первой номинации, в октябре 1945 года, он написал Алданову о своём восхищении его романом «Могила воина», посвящённом Байрону и таинственной его кончине. «Недавно, — писал он, — перечитал  (уж, верно, в третий или четвёртый раз) «Могилу воина». До чего же хорошо!»

Однако немало в этой многолетней верности и чувств чисто человеческой признательности Бунина к тому, кто в своё время очень много сделал для того, чтобы его нобелиана завершилась конечным успехом. Именно Алданов — истинный ценитель бунинской прозы, ещё в 1922 году обратил внимание Р.Роллана на творчество русского писателя.

Итогом стало представление французского нобелевского лауреата на следующий 1923 год кандидатуры Бунина. Тогда оно не сыграло своей роли. Но десять лет спустя шведские академики, голосуя за Бунина, конечно же учли и давнюю номинацию Роллана.

Со смертью Бунина номинирование Алданова на награду 1954 года не прервалось. Его вторым номинатором стал профессор русской культуры университета в Канзас-Сити, штат Миссисипи, С.Соловейчик. Но и его рекомендация осталась невостребованной.

Философия творчества Алданова как бытописательство исторических личностей была попросту чуждой предпочтениям стокгольмских наделителей нобелевских наград. Они видели в его многочисленных произведениях нечто вторичное, сугубо иллюстративное, что не отвечало весу Нобелевской премии. Элемент пренебрежительного отношения к творениям такого рода нетрудно проследить на примере заключения Нобелевского комитета на последнее бунинское представление 1953 года.

В тот год Бунин подкрепил свою рекомендацию ссылкой на изданный в 1952 году в Нью-Йорке одновременно на русском и английском языках последний роман номинанта «Живи как хочешь». Напомнил он в представлении и предпоследний роман «Истоки», а также в очередной раз перечислил энциклопедические словари, включая «Британику», в которых имеются лестные справки о его протеже. Ответная реакция Нобелевского комитета была краткой, лишь подтвердившей прежние отказы: «Предложение отклоняется, как и несколько раз ранее»...

Такой афронт отразил в себе в том числе и произошедшее за послевоенное время принципиальное смещение предпочтений Нобелевского комитета по литературе — с контингента эмигрантских литераторов, из которых мало кто дожил до тех времён, к писателям, творящим на родине.

В Советском Союзе за три десятилетия успела выкристаллизоваться новая плеяда поэтов и писателей, вполне конкурентоспособных в споре с западными коллегами за нобелевские награды. Именно к ним, достойным наследникам великой русской культуры, всё пристальней начали присматриваться в Стокгольме с середины 1940-х годов, и именно в том промежутке времени в номинационных списках комитета по литературе впервые появились фамилии двух советских граждан — в 1946 году Б.Пастернака и в 1947 — М.Шолохова. Тех, кто, соответственно, в 1958 и 1965 стали первыми советскими нобелевскими лауреатами по литературе. Третьим номинантом из Советского Союза в 1949 году стал маститый писатель Л.Леонов.

Леонид Максимович Леонов (1899-1994)

Предложил кандидатуру Леонова, одновременно с М.А.Шолоховым, профессор русской литературы университета в Хельсинки В.Кипарский. Любопытно, что по каким-то внутренним каналам писатель узнал о выдвижении, но, скорее всего, не представлял себе истинного года номинирования. Как поведал автору данной статьи известный писатель Д.Данин, хорошо лично знавший Леонида Максимовича и близко общавшийся с ним, тот рассказал ему в 1951 году о дошедших до него слухах. Отнёсся он к ним скептически, заведомо не рассчитывая на благоприятный исход.

Как явствует из содержания номинации, направленной в Стокгольм 25 января 1949 года, поводом для знакомства Кипарского с творчеством Леонова стала их встреча в Хельсинки в феврале 1945 года, во время визита советского писателя в финскую столицу.

Представление не содержало серьёзного литературоведческого анализа произведений номинанта. Скорее это походило на формальное перечисление того, что создано было за последнее двадцатилетие. От действительно впечатляющих произведений «Барсуки» (1925) и «Вор» (1927) до скороспелых опусов времён Великой Отечественной войны — пьесы «Нашествие» и романа «Взятие Великошумска» (1944). Естественно, столь легковесное представление не могло привлечь внимания экспертов Нобелевского комитета. Хотя номинатор щедро сравнил его почерк с творческими приёмами Ф.Достоевского, А.Гофмана и А.Жида...

Нельзя пройти мимо завершающей части номинации Кипарского. Будучи неопытным номинатором  (до 1949 года его фамилия не встречалась в документации Нобелевского комитета), он в заключение посчитал необходимым перечислить несколько русских прозаиков, которые, на его взгляд, не могут претендовать на нобелевскую награду — этакая номинация наоборот.

Из советских писателей он упомянул И.Эренбурга и А.Фадеева, укорив их в излишней политизированности творчества. И далее, уже не конкретизируя посылы для негативного восприятия, отнёс к числу недостойных награды писателей-эмигрантов - упоминавшегося выше М.Алданова, а также М.Осоргина и В.Набокова...

Чтобы завершить тему нобелевских мотивов, так или иначе связанных с Леоновым, упомяну о публикации в газете «Известия» от 10.01.1993 о его отношении к спровоцированной властью истерике после присуждения Б.Пастернаку Нобелевской премии по литературе 1958 года. Секретарь Союза советских писателей К.В.Воронков тщетно пытался заставить маститого писателя придти на готовившееся собрание и проголосовать за исключение Пастернака из Союза. В ответ на уговоры и угрозы он жёстко отпарировал: «У меня уже не осталось времени замаливать грехи»...

В заключение поведаем об анекдотической истории с появлением ещё одного соотечественника, причислившего себя к претендентам на нобелевскую награду. Речь пойдёт о сибирском писателе из Омска А.С.Сорокине, при жизни пользовавшегося славой мистификатора и скандалиста, с одной стороны, и награждённого уважительным прозвищем Дон-Кихота сибирской литературы, с другой.

Хорошо знакомый с ним писатель Вс.Иванов зафиксировал в своих дневниковых записях следующий эпизод, произошедший где-то между началом 1920-х годов и 1928 — годом кончины Сорокина. «Ему (Сорокину. — А.Б.) казалось, что обычными путями в литературу не пройдёшь. И поэтому он прибегал к рекламе... Однажды он напечатал визитные карточки. Под своей фамилией он велел тиснуть: «Кандидат Нобелевской премии». Я сказал ему: «Позвольте, Антон Семёнович, но вы ведь не получали Нобелевскую премию?» Он, криво улыбаясь в подстриженные усы, ответил: «А я и не говорю, что получил. У меня напечатано — кандидат, а кандидатом себя всякий объявить может»...

Запечатлённый эпизод из жизни сибирского мистификатора помимо анекдотичного содержания невольно наталкивает и на вполне фундаментальный вывод. За прошедший четверть вековой период функционирования системы нобелевских награждений в русском обществе смогло сформироваться достаточно устойчивое представление о высочайшем международном престиже Нобелевской премии. В противовес весьма сдержанному отношению к детищу А.Нобеля самодержавных властей и безразличному, на тот момент, — со стороны власти советской.

Источник:

СМИ «ИНТЕЛЛИГЕНТ»

www.intelligent.ru

Примечание редактора "БР":

Статья публикуется здесь с согласия главного редактора журнала "Интеллигент".