Всеволод Иванович Сахаров

МИХАИЛ БУЛГАКОВ: «БЫТЬ ИНТЕЛЛИГЕНТОМ ВОВСЕ НЕ ЗНАЧИТ БЫТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО ИДИОТОМ»

Перечитывая «Белую гвардию». Да, это новый «Вишнёвый сад» и вместе с тем новая «Капитанская дочка», этапная книга, запечатлевшая тёмную душу русской усобицы глазами поздно прозревшей интеллигенции.

В последнее время появились две великолепные по фактическому материалу и архивным иллюстрациям книги о семье Михаила Афанасьевича Булгакова: «Родословия Михаила Булгакова» Б.С.Мягкова и «Михаил Булгаков и его родные» Е.А.Земской. И выяснилось, что семью эту миллионы русских читателей и зрителей давно знают по роману «Белая гвардия» и пьесе «Дни Турбиных». Но и хорошие документальные биографии тоже нужны и важны. В них приоткрылась, пусть и не до конца, реальная историческая правда.

Надобно помнить о происхождении и трудной судьбе этой большой семьи, которую традиционно начинают описывать с отца-профессора. Интеллигентность Булгаковых очевидна. В неопубликованных воспоминаниях врача М.С.Шапиро рассказывается о небывалом успехе пьесы «Дни Турбиных»: «Кто-то из нас сказал, что пьеса потому так волнует зрителя, что в ней поставлен важнейший вопрос, — куда и за кем пойдёт интеллигенция. Михаил Афанасьевич ответил, что для него именно эта проблема была самой важной, так как он кровно связан с интеллигенцией и вопрос о её пути волнует его». Да, Булгакова эта проблема волновала всегда, ибо он был классическим русским интеллигентом, врачом и писателем, сыном профессора Киевской духовной академии. Но откуда этот профессор пришёл? Из «колокольных дворян», из низового православного духовенства, близкого к народной стихии, к русскому крестьянству.

Открываем воспроизведённый в книгах Б.Мягкова и Е.Земской семейный альбом фотографий и видим совсем иные лица, не профессоров и доцентов. Вот кроткий священник из Орла Иван Булгаков, вот жена его Олимпиада Ферапонтовна, волевая матушка-попадья с татарским лицом. Осанистый протоиерей из Карачева Михаил Покровской среди многочисленной семьи, справа — очень серьёзная девочка Варя. Эта милая поповна выросла, стала учительницей в местной гимназии, и тогда сын Ивана Булгакова Афанасий, основательный и немногословный, окончивший к тому времени Орловскую семинарию и учившийся в Киевской духовной академии, вернулся, женился в Карачеве на девушке из своей среды и увёз её в Киев.

Это очень важный поступок, один из главных в жизни. Ибо муж и жена должны быть из «одного теста». Выбор Афанасия Булгакова был безошибочен. Варвара Михайловна стала ему хорошей женой, родила десять детей, выжили семеро, четыре дочери и три сына. Семья по корням своим и воззрениям во многом оставалась орловской священнической, и именовать её только интеллигентной и профессорской можно лишь при полной потере памяти. Хорошо, что сегодня мы вспомнили о предках Михаила Булгакова, увидели, наконец, их честные умные русские лица.

О себе, их потомках Булгаков написал сам. Хотя это и не самый знаменитый и издаваемый его роман. «Белой гвардии» повезло меньше, она заслонена «Мастером и Маргаритой», тоже не завершена, но её у нас знают, читают и любят. И постепенно смысл книги становится ясен. Когда роман дошёл до Парижа, критик Г.Адамович написал о Булгакове: «С высот, откуда ему открывается вся «панорама» человеческой жизни, он смотрит на нас с суховатой и довольно грустной усмешкой. Несомненно, эти высоты настолько значительны, что на них сливаются для глаза красное и белое — во всяком случае, эти различия теряют своё значение».

Да, и здесь всё дело в высоте писательского взгляда, в том, как эта высота достигнута. В «Белой гвардии» нет ни позиции «над схваткой», ни романтической апологии белого движения, ни радостного принятия большевиков и их «нового» устройства жизни, ни самозабвенного любования идеализированным прошлым, ни надежд на реставрацию прежней, царской России. То есть Булгаков отказывается следовать за Буниным, Шмелёвым, А.Н.Толстым, Мариной Цветаевой, Б.Пильняком, Маяковским и Андреем Белым. Далёк писатель и от холодного, несколько брезгливого набоковского отчаяния. Хотя это отличный роман для семейного чтения, книгу Булгакова нельзя отнести к «лёгкому» жанру. У её автора имеется самобытная философия русской истории, и ныне делающая «Белую гвардию» живой и увлекательной. Цена за это открытие заплачена высокая. Но уж такова история.

Не случаен выбор героического воина Най-Турса, рыцаря чести, чья благородная фигура по авторской мысли — урок и укор: «Най-Турс — образ отдалённый, отвлечённый. Идеал русского офицерства. Каким бы должен был быть в моём представлении русский офицер». С образом белого рыцаря, умирающего за безнадёжное, проигранное дело, приходит в роман тема чести. Ведь погибла на глазах у Булгакова не просто родина, канула в небытиё великая империя, служить которой всегда было делом долга и чести русской интеллигенции, как бы эта интеллигенция ни называлась в веках (монах Сергий Радонежский, царь Иоанн Грозный, протопоп Аввакум, император Петр Первый, профессор Ломоносов, генералиссимус Суворов, камер-юнкер Пушкин, тульский помещик Лев Толстой и др.). Философ Сергей Булгаков в книге «На пиру богов» описал эту гибель: «Была могучая держава, нужная друзьям, страшная недругам, а теперь — это гниющая падаль, от которой отваливается кусок за куском на радость слетевшемуся воронью. На месте шестой части света оказалась зловонная, зияющая дыра...»

Михаил Булгаков книгу своего двоюродного дяди читал, со многим согласился, та же страшноватая картина с натуры есть и в его ранней газетной статье «Грядущие перспективы» (1919). То же дословно говорит русский офицер и поляк Студзинский в «Днях Турбиных»: «Была у нас Россия — великая держава...» Но останавливаться на этом, окаменеть в неизбывном отчаянии и скорби Булгаков явно не согласен. Иначе не было бы «Белой гвардии», книги надежды.

Автора романа привлекла в книге «На пиру богов» другая мысль: «От того, как самоопределится интеллигенция, зависит во многом, чем станет Россия». Ответ на этот вопрос искал не только Михаил Булгаков. Навряд ли он читал манифест эмигрантского философа-публициста Ивана Ильина «За национальную Россию», где имеются дословные совпадения с «Белой гвардией» и «Днями Турбиных»: «Всю свою историю Россия провела в том, что строилась на пепелище. И то пепелище, которое останется нам в наследство от большевиков, будет не страшнее тех пепелищ, которые оставались нам от татар или от Смуты. Страшнее, опаснее будет то духовное пепелище, которое мы унаследуем после их крушения... Возродить Россию может только новая идея: её могут воссоздать только обновлённые души. Нет больше былой России. Нет её и не будет. Будет новая Россия. По-прежнему Россия, но не прежняя». Совсем как булгаковский Мышлаевский: «Прежней не будет, новая будет...». Но это тоже сказано в пьесе «Дни Турбиных». Совпадают слова и мысли, ибо тема одна — судьба послереволюционной России, её культуры и интеллигенции.

Но вот в «Белой гвардии» таких прямолинейных деклараций нет и быть не могло. Ибо роман — не трибуна, не философский трактат и не политическая статья журнального публициста. Автор выбирает эпоху, героев, создаёт для их действий сцену жизни. То, как он это делает, и содержит в себе авторскую мысль, художественную оценку персонажей и исторической эпохи. Что не значит, конечно, что Булгаков в «Белой гвардии» молчит, скрывает свои мысли и чувства. Напротив, роман о Турбиных тонет в чисто гоголевских авторских отступлениях, проникнут силой живых чувств, подлинной лирикой.

О ком и о чём же этот роман Булгакова написан? О судьбе Булгаковых и Турбиных, о гражданской войне в России? Да, конечно, но это далеко не всё. Ведь такую книгу можно написать с самых разных позиций, даже с позиций одного из её героев, подтверждение чему — бесчисленные романы тех лет о революции и гражданской войне. Мы знаем, например, те же киевские события в изображении персонажа «Белой гвардии» Михаила Семёновича Шполянского — «Сентиментальное путешествие» Виктора Шкловского, бывшего эсеровского боевика-террориста. С чьей точки зрения написана «Белая гвардия»?

Киевлянка Майя Каганская, ставшая израильским литературоведом, написала о романе Булгакова любопытную статью «Белое и красное», где назвала книгу контрреволюционной: «Контрреволюционный роман — это роман-двурушник: на революцию он смотрит глазами реакции, реакцию же видит глазами революции». Позволительно спросить: где же находится сам автор романа, откуда он бросает столь странные взгляды? Это очень интересный перепев политических нападок «левой» критики 1920-х годов. «Двурушником» Булгаков мог стать, лишь переметнувшись в стан гонителей интеллигенции, предав её, подобно сменовеховцам. О какой «реакции» и «контрреволюции» идёт речь? Похоже, что сделана новая попытка описать старыми «авербаховскими» средствами и откровенно предвзято историческую объективность Булгакова-художника. Испытанный приём «либеральной» критики советских времён: позиция автора чем-то очень не нравится людям «группы», и они громко говорят на всех углах, что её нет, есть одно творческое «двурушничество».

Сам автор «Белой гвардии», как известно, «групповым» писателем не был и долгом своим считал «упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной исторической судьбы брошенной в годы гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях «Войны и мира».

Суждение о «лучшем слое» на первый взгляд высокомерно, однако само слово «слой» свидетельствует, что речь здесь идёт именно о малой части великого народа, на создание и воспитание которой этот самый народ, огромный, бессловесный, нищий и вечно угнетаемый, потратил столько веков, сил, средств и жизней, желая получить классическую культуру и великую науку. И народ их получил, хотя сама интеллигенция часто оказывалась не на высоте своего творения. А сам Булгаков на допросе в ОГПУ честно и прямо сказал: «Я остро интересуюсь бытом интеллигенции русской, люблю её, считаю хотя и слабым, но очень важным слоем в стране. Судьбы её мне близки, переживания дороги». Но в своём романе, из-за которого и попал на допрос, взглянул на этот слабый, одержимый хронической кружковой истерией и политической куриной слепотой, легко запугиваемый и покупаемый тоталитарной властью «слой» трезво, как правдивый художник школы Толстого.

«Лучший слой» — вовсе не значит, что он лучше всех, соль земли, может высокомерно третировать тех, кто «внизу», на чьих плечах эта классическая культура воздвигнута. В «Белой гвардии» автор вослед за Чеховым вполне самокритично говорит о трагедии и исторической слепоте русской интеллигенции, многое в ней осуждает и развенчивает, и, прежде всего её мифологическое, необременительное народолюбие, когда весь народ как понятие отвлечённое обожают, а каждого его конкретного представителя считают хамом и вором^*. Упреком образованному сословию звучит недавно найденная запись Булгакова: «Мучительно думать, что в стране, давшей Пушкина и Гоголя, существуют десятки миллионов людей, никогда не слыхавших о них».

Об этом свидетельствует и неизбежное упоминание о Толстом, его традициях. Но речь идёт не о героике «Войны и мира», хотя она в «Белой гвардии» есть, пусть изменившаяся и переосмысленная. Толстой Булгакова привлекал как сатирик, великий разоблачитель, критик «недолжной жизни» образованных сословий, которая развенчивается в его эпопее с помощью «мысли народной», на фоне великих исторических перемен 1812 года. Потому-то имя автора «Войны и мира» сразу вспомнил Г.Адамович, говоря о романе Булгакова: «В первой сцене, где усталые, сбитые с толку офицеры вместе с Еленой Турбиной устраивают попойку, в этой сцене, где действующие лица не то что осмеяны, но как-то изнутри разоблачены, где человеческое ничтожество заслоняет все другие человеческие свойства, обесценивает достоинства или качества, — сразу чувствуется Толстой».

В «Белой гвардии» показана русская интеллигенция, по собственной вине очутившаяся в историческом тупике, вольно или невольно способствовавшая разрушению великого государства и культуры (здесь особенно неприглядна роль «гастролировавших» в Киеве под присмотром чекиста Я.Блюмкина «левых» эсеров, команды профессиональных убийц и провокаторов). В мемуарах гетмана Скоропадского сказано ясно: «Великорусские интеллигентные круги были одним из главных факторов моего свержения». Этого ряженого гвардейского Мазепу и его опереточную «державу» не жалко, но, сколько же погибло людей честных, простодушных, обманутых... Этим и обусловлена булгаковская критика и сатира.

И в то же время автор романа на личном опыте, на примере своих близких убедился, что на русскую интеллигенцию обрушился рассчитанный страшный удар. Причем ряды её быстро редели от белого и красного террора, гражданской войны, голода и болезней, вынужденной массовой эмиграции. Такой ненависти к национальной культуре, унижения и угнетения людей культуры наша история не знала. Смятая большим террором, опутанная большой ложью, испугавшаяся реального народа и пошедшая на самое непоправимое и страшное — сотрудничество с бесчеловечным и бездуховным большевизмом, раздёрганная на части «партиями» и «национализмами», интеллигенция утратила веру. А это великий грех. Опять возникает вечный русский вопрос: «Что делать?» Унести Родину, её историю и культуру с собой в эмиграцию невозможно, эта иллюзия разоблачена в булгаковской пьесе «Бег».

В «Белой гвардии» Булгаков вовсе не собирался отвечать на вопрос «Что делать?» Не такова задача художника. Он только его задал, правильно поставил. Вполне в духе толстовской критической традиции автор романа показал русской интеллигенции, какова она на самом деле, каков реальный итог столь трагически завершившегося этапа её судьбы. Сохранить себя как самостоятельную культурную силу она могла, лишь оставшись со своим несчастным, ослеплённым народом, помогая ему устоять по мере слабых сил, храня лучшие достижения русской духовной культуры. Понимать эту булгаковскую мысль в духе примитивного «сменовеховства», как призыв к безоговорочному сотрудничеству интеллигенции с вечно подозрительной, коварной, жестокой к людям культуры советской властью — полнейшая глупость.

Ибо Булгаков после взятия Киева большевиками быстро убедился, что волна продуманного красного террора превосходила все неорганизованные погромы полудиких петлюровцев и весьма скромные зверства брезгливых белоручек-белогвардейцев. Ему с семьёй пришлось скрываться в пригородах Киева, ибо брались заложниками на страшные днепровские баржи и уничтожались в подвалах ЧК ежедневно сотнями именно представители образованных сословий. Потому-то Булгаков добровольно надел погоны военврача и ушёл осенью 1919 года из города с обречёнными белогвардейцами. Те хоть не ставили врачей к стенке как заведомых «буржуев».

Когда неразумные петлюровцы, догадавшись, наконец, хоть на время объединиться с белыми войсками, выбили красных из Киева, писатель Иван Солоневич в числе других очевидцев ознакомился с результатами этого террора: «В Киеве, на Садовой, 5, после ухода большевиков я видел человеческие головы, простреленные из нагана на близком расстоянии». Знакомый «почерк»...

Только латыш М.Лацис, председатель Киевской ЧК, расстрелял более 12 тысяч человек. После ухода большевиков в газете «Киевское эхо» появилась серия статей, где по воспоминаниям жертв и очевидцев рассказывалось о массовых расстрелах в подвалах ЧК. Там говорилось: «В «работе» чекистов поражает не только присущая им рафинированная утончённо-садическая жестокость. Поражает всеобщая и исключительная бесцеремонность в обращении с живым человеческим материалом. В глазах заплечных дел мастеров из ЧК не было ничего дешевле человеческой жизни...» Статьи в «Киевском эхе» подписаны инициалами — «Мих.Б». Да, это мог быть и Михаил Булгаков. Но даже если это и не он (а молодой белогвардейский журналист Михаил Кольцов), то уж во всяком случае, будущий автор «Белой гвардии» эти статьи внимательно читал.

Об этих расстрелах знали все киевляне, им посвящён страшный пророческий сон Алексея Турбина в недавно найденном журнальном варианте «Белой гвардии»: «Но Турбин уже чувствует, что пришла чрезвычайная комиссия по его, турбинскую, душу... Идут! Чекисты идут! И начинает Турбин отступать и чувствует, что подлый страх заползает к нему в душу. Что ж!.. Страшна ревность, страшна неразделённая любовь и измена, но Че-ка страшнее всего на свете». В этом отброшенном сотрудничавшим с ГПУ редактором тексте ясно показано, что простодушных Турбиных окружали беспощадные оборотни, засланные казачки и подсадные «друзья», скользкие люди без лиц с двойной биографией и двойной моралью. В ночном кошмаре видит Алексей среди пришедших за ним чекистов бывшего гетманского офицера Шполянского и убитого им петлюровца в серой папахе: «Ведь они же враги?.. Неужели же теперь они соединились? О, если так, Турбин пропал!.. Всё мешается. В кольце событий, сменяющих друг друга, одно ясно — Турбин всегда при пиковом интересе, Турбин всегда и всем враг».

Кольцо вокруг русской интеллигенции сжималось. Потом пошедший к этой беспородной бескультурной власти в министры «культуры» бывший интеллигент П.М.Керженцев писал в доносительном отзыве для Политбюро о булгаковской пьесе «Бег»: «Автор сознательно обобщил в образе Голубкова все черты нашей интеллигенции, какой она ему кажется: чистая, кристальная в своей порядочности, светлая духом, но крайне оторванная от жизни и беспомощная в борьбе». Но ведь и кроткий чудак Голубков менялся в своём долгом беге, как и Турбины, мировая история через большую кровь и усобицу медленно открывала интеллигенции глаза.

Булгаков творчески осмыслил этот опыт и написал исторический роман, где показал, что трагический тупик на самом деле является очередным перекрёстком судьбы и что русской интеллигенции, расставшись со старыми мечтаниями, надо избежать как мрачного отчаяния, так и увлечения новыми «левыми» иллюзиями, созданием очередной прекраснодушной мифологии о светлом мире социальной справедливости, восставшем народе, победе демократии, пролетарской культуре, «театральном Октябре» и т.п. У Булгакова таких заблуждений не осталось, в новонайденной рукописи «Белой гвардии» сказано о случившемся ясно: «Надвигается новое, совершенно неизведанное, страшное... Просто даже если в окна посмотреть, сразу чувствуется, что ничего уже не будет...» Время повернулось, железный занавес захлопнулся, назад пути не было.

Герои «Белой гвардии» самой историей подведены к таким выводам и к выбору, ибо им, как и всей оставшейся в стране интеллигенции, надо жить дальше. Интеллигенция идею Булгакова поняла и приняла, хотя, понятно, не вся и не сразу, и ответила зрительским успехом «Дней Турбиных», оценила писательское дело автора пьесы как подвиг: «Его утрата несомненно взволнует и найдёт отклик во многих честных русских душах, хотя бы по одному тому, что его подвиг не может <забыть> и не забудет честная русская интеллигенция переходного периода, так как его мысли и его муки — это её думы, её страдания».

Поэтому «Белая гвардия», оставаясь замечательным романом, сохраняет значение уникального исторического документа. Так точно подобраны лица, события, детали. Но всё по-толстовски проникнуто неравнодушной авторской мыслью, свободно высказывающейся в лирических отступлениях; русская история увидена и показана автором романа творчески, в водовороте беспощадной усобицы, открывающем её скрытый смысл и назначение. «Сверхъестественного не бывает в жизни. Ибо всё в ней сверхъестественно», — сказано в подлинной рукописи «Белой гвардии». Понятный трагизм соединяется здесь со зрячей верой в человека и жизнь. Да, это новый «Вишнёвый сад» и вместе с тем новая «Капитанская дочка», этапная книга, запечатлевшая темную душу русской усобицы глазами поздно прозревшей интеллигенции. «Белая гвардия» Михаила Булгакова — великий урок, вещее предостережение интеллигенции, не потерявшее своего смысла и назначения в наши тревожные дни.

* В журнальной редакции романа инженер Василиса говорит: «...А то революции. Нет, знаете ли, с такими свиньями никаких революций производить нельзя».

Источник:

2004 СМИ «ИНТЕЛЛИГЕНТ».

Примечание радактора "БР":

Материал публикуется здесь с согласия редактора СМИ "Интеллигент".